?

Log in

No account? Create an account

Previous 10

Mar. 31st, 2017

4u

cryность

Я еле сдерживал слезы. В аудиокниге было как раз такое место, такое пронзительное описание, что надо было плакать. Вокруг меня были люди – я ехал на работу в переполненном автобусе и отвлеченно смотрел через заляпанное окно на такой же заляпанный грязью Сы-р, – поэтому я сдержался.

Я уже давно не испытывал сильных эмоций во время чтения книги (в данном случае – во время слушания). Подсевший на фантастику и детективы, довольно поверхностные жанры, если говорить серьезно, я в большинстве случаев не требую от авторов ничего, кроме интересного сюжета, юмора, интриги и обещания продолжения истории. Но вот попалась эта книга.

Ханью Янагихару обвиняли в том, что в «Маленькой жизни» она давит на эмоции, манипулирует восприимчивостью читателя, местами излишне депрессивна. Да, пусть все так. Но мне, человеку с пониженным эмоциональным фоном, нужна была эта встряска.

Однажды я где-то прочитал, что только от писателя можно добиться точности. С одной стороны, это такая банальность, с другой, это невероятная правда: только настоящему писателю под силу сделать так, чтобы все его аллегории, эпитеты, сравнения, вложенные в героев мысли и размышления легли в читателя именно так, как предполагалось. Вот и сейчас эта книга как будто раскрывается внутри меня, как будто углы пазлов из текста идеально подходят к моим ожиданиям и моим желаниям все это воспринять. У меня появилась наркоманская зависимость, и я уже жду, чтобы через некоторые время перечитать роман, хотя не прочитал еще и половины.

Но самое интересное – отчего-то «Маленькая жизнь» подстегнула мои собственные размышления. И эти мысли обрели какую-то небывалую, страшную глубину. Я наконец-то понял, что значит для меня одиночество, и смирился с этим. Следующий этап, наверное, – простить себя. Я ведь всегда ощущал, что мне с другими неудобно, что мне лучше без всех. И я всегда чувствовал вину и одновременно неприязнь к себе, когда отказывался от встреч даже с лучшими друзьями, хотя для этого не было никаких веских оснований – просто не хотелось никого видеть. С социальной точки зрения это, скорее всего, чертовски неправильно, даже в чем-то патологически неверно. Но это данность.

Я, конечно, находил «свое» у Каннингема и Мердок, Воннегута и Берроуза, Уэльбека и Гибсона, Таунсенд и Рэнд, Фрая и даже Мураками. Но чтобы все произведение от начала и до конца – это было редко. Я помню свое юношеское восхищение и взбудораженный разум после прочтения «Дара» Набокова. Потом были «Линия красоты» Холлингхерста и «Дориан» Сэлфа. Я испытывал нескончаемый катарсис во время чтения «Сто лет одиночества» Маркеса. Пару лет назад был «Гиперион» Симмонса и космическое переосмысление жизни. И вот теперь «Маленькая жизнь», после которой уже будет другой я. Пожалуй, и все.

Mar. 28th, 2017

war

bang-bang-kok

Я люблю в людях чувство такта и ненавижу людей за его отсутствие. Мне иногда кажется, что врожденная способность вести себя тактично – признак большого ума (как, например, и хитрость), даже мудрости. Умение не участвовать в осознании кем-то собственной неловкости, пусть и мимолетной, мелочной, или неудачливости – это даже не искусство (потому что искусство – вещь приобретенная), а признак совершенства человеческого разума.

Отвернуться в тот момент, когда девушка начинает снимать с себя платье через верх, и горлышко упирается в подбородок, и волосы зацепились, и руки все тянут и тянут, и тянут, и одежда интимно обнажат изнанку, и голова где-то спрятана, а тело уже чувствует свободу. Но этой несуразной ситуации как будто и нет. Или когда не замечать, как кто-то стесняется порванного носка, стрелки на колготках, пятна на рубашке, разводов подмышками. Потому что все эти огрехи и неприятности людей вот вообще никак не характеризуют.

Хуже нетактичного человека может быть лишь самодовольный болван без чувства такта. Такой мне и встретился в самолете Москва – Бангкок.

Был конец февраля: небо все не могло решить, чем же разродиться – снегом или дождем, ветер, низкие беременные осадками тучи, холодно и всецело противно. В аэропорту я запихал куртку, шапку и шарф в чемодан, оставшись в джинсах и толстовке. Вокруг меня такие же добротно одетые попутчики. И вот появляется это чудо – в безрассудно зеленых шортах, сиреневой футболочке и сланцах. В руках у него купленные в duty free две бутылки рома. По закону противоречия этот персонаж садится недалеко от меня. Его соседи – молодая пара в самом расцвете супружества.

Всю дорогу пляжное существо рассказывает про то, как он 14 раз был в Таиланде, что везде все объездил, все видел, все знает. Выясняется, что пара первый раз летит в Тай, конкретнее – в Паттайю. И тут млдчека понесло: «Паттайя – говно, там грязно, в море полно мусора и людей, на берегу полно людей и мусора, но развлечения там что надо, хотя людей полно. Не стоит туда ехать. Мне там не понравилось». И видно, что парочка приуныла, что воображаемая ими картинка райского отдыха вдруг поплыла грязными разводами. А этот «знаток» все не унимался: обгадил все их планы, выбранные экскурсии, район проживания. И все их вынашиваемые предвкушения раньше времени родились абортированными уродливыми опасениями. Я видел печаль в их глазах. Но товарищ так и не понял, что он сделал.

Все же молчание – добродетель.

Jan. 8th, 2017

mine

Лучшие аудиокниги, которые я прослушал в 2016 году

1. Терри Пратчетт, «На всех парах» (читает Сергей Царегородцев). Это третья книга про Мойста фон Липвига, главного мошенника Плоского мира, который в силу обстоятельств стал главным двигателем прогресса. В первой книге («Опочтарение») он вводит в обращение марки, во второй («Делай деньги») – становится банкиром и придумывает банкноты. И вот в заключительной части он вместе с поднявшимся на говне бизнесменом Гарри Королем и изобретателем Диком Симнелом запускает паровоз. И прокладывает дороги в соседние государства. Конечно, и тут герой встречает противодействие – со стороны группы гномов-ретроградов. Как всегда у Пратчетта, обрывочное, как будто бы кусочное повествование, в итоге складывается в одну удивительную картину. Особенность этого цикла (сюда еще можно добавить роман «Движущиеся картинки» про кинематограф) – прекрасная иллюстрация внедрения какого-либо глобального изобретения, причем история рассказана почти в двух словах. И этот неповторимый язык, эти словесные уловки, и эти выверты смыслов, и эта ирония – Пратчетт, безусловно, гениальный выдумщик.

2. Терри Пратчетт, «Шляпа, полная небес», «Зимних дел мастер», «Я надену платье цвета ночи» (читают Капитан Абр и Nelly). Соответственно, вторая, третья и четвертая книги про молодую ведьму Тиффани Болит. Пятый роман еще не издавался на русском, он оказался последним произведением, что написал Пратчетт перед своей смертью. Но тема смерти присутствует и в «Платье» – на мой взгляд, одним из самый сильных сочинений автора. В нем меньше юмора, но больше философии, чувствуется, что Пратчетт болен, осознает это и много думает о потустороннем – все это отражается на герое и ее поступках. Все три книги прекрасны, в них вновь встречаются матушка Ветровоск, нянюшка Ягг (главные ведьмы Плоского мира) и, конечно, народец Нак Мак Фиглы (невысокие создания, покрытые татуировками, носящие килты, ворующие все что угодно, особенно алкоголь, любящие подраться, а вообще они феи). Этот цикл интересен вольным пересказом мифов и сказок. Но самое главное в книгах – наблюдение, как Тиффани становится ведьмой, используя придуманные помыслы и головологию. Это повествование про мудрость и людей, про силу духа и иронию. И, наверное, про честность.

3. Павел Корнев, «Сиятельный», «Бессердечный», «Падший», «Спящий» (читают Максим Суслов, Дамир Мударисов, Дмитрий Шабров). Все четыре романа объединены в цикл «Всеблагое электричество». Главный герой – детектив-констебль Леопольд Орсо, он наделен магическими способностями, как и все сиятельные – то есть потомки тех, на кого попали капли крови ангелов, когда люди решили их уничтожить. Действие происходит на выдуманном материке Новый Вавилон, по антуражу и развитию технологий – как будто бы начало XX века: самодвижущиеся повозки, самострельное оружие, опыты с электричеством. Очень интересный мир в стиле стим-панк с альтернативной историей, но с теми же историческими личностями (отель «Франклин», демоны Максвелла, спор Эдисона и Теслы). Первые две книги захватывают, невольно ускоряешься, чтобы узнать, что произойдет дальше, а вот четвертая книга разочаровывает. Подборка персонажей, сопровождающих главного героя, вызывает смех и настороженность, любовь и отвращение – ловко все-таки автор манипулирует чувствами читателя. И да, детектив остается детективом, то есть расследование, сбор данных, умозаключения – все как положено.

4. Павел Корнев, Андрей Круз, «Хмель и Клондайк», «Холод, пиво, дробовик», «Ведьмы, карта, карабин» (читает Андрей Кравец). Необычный дуэт, возвращающий нас в придуманное Приграничье, где всегда холодно, где есть магия и страшные создания. Повествование ведется от лица двух героев (каждый писал за своего), они и рассказывают историю, как вляпались в неприятности со стрельбой, убийствами, похищениями, контрабандой, путешествиями в реальный мир. Действие происходит позже, чем приключения Льда (первый цикл про Приграничье), поэтому интересно узнать, что стало со всеми прежними группировками и как развивается кусочек отколовшегося от реальности и провалившегося в стужу мира.

5. Евгений Прошкин, «Драйвер заката» (читает Дмитрий Хазанович). Фантастический роман про автора морфоскриптов – это такие программисты в будущем, которые «рисуют» реальность для ознакомления. Например, новость про ДТП выглядит теперь так: человек надевает на голову специальное устройство и попадает на место будущей аварии, он видит, как автомобиль врезается в стену, подходит к покореженной машине, заглядывает внутрь салона, трогает мертвое тело. Или даже сидит рядом с водителем, несущимся в машине в стену. То есть полное погружение. Да, тема достаточно избитая (и чем-то напоминает жанр ЛитРПГ), вот только тут есть качественные отличия. Очень интересно (даже с описательной точки зрения), есть интрига, есть удивление.

6. Роман Злотников, Антон Корнилов, «Урожденный дворянин», «Мерило истины», «Защитники людей» (читает Игорь Князев). При всей пафосности и дешевости изложения книги заставляют задуматься. Это типичная история про попаданца: в нашем мире оказывается молодой дворянин, для которого важны честь, совесть и достоинство. А еще он следует некоему пути, из-за чего обладает уникальными физическими и сенсорными способностями. И вот в России наших дней он встречает… встречает Россию. Тут все воруют, заботятся только о себе, лгут, подставляют, убивают, ненавидят, никого не уважают, следуют своим инстинктам и преступным принципам. И вот этот млдчек решает исправить все (да-да!). И у него немного получается. Главное в книгах – сюжет и движение героя к цели. А еще мысли о достойном поведение и немного стыда за то, что все так неправильно в стране.

7. Стивен Кинг, «Стрелок», «Извлечение троих», «Бесплодные земли», «Колдун и кристалл», «Волки Кальи» (читают Роман Волков, Олег Булдаков, Ирина Волкова, Игорь Князев, Digig, Никита Петров, BigBag). Стивен Кинг до цикла «Темная башня» был для меня киношным писателем – я знал его по фильмам и сериалам среднего качества. Но Кинг – автор книг оказался просто превосходным. Я пока что на середине цикла, и по произведениям видно, как усиливается его талант. Первый роман появился в 1982-м, пятый – в 2003-м, последний, восьмой, – в 2012-м (но по хронологии он 4,5-й). Эта история о стрелке, который идет к темной башне по сдвинувшемуся миру. Спутников из своего ка-тета он подобрал из нашего мира из разных лет. По пути их ждут необычные приключения и истории из прошлого. Наполнение, связки, характеры, детали, диалоги, сюжетные зацепки и загадки, мифы, смешение фантастики и обыденности – я в восторге от всего. И озвучка бесподобна. Это даже не аудиокниги, а настоящие аудиоспектакли – с музыкой, звуковыми эффектами, правильными интонациями, многоголосыми диалогами, шумовым фоном. Группа чтецов постаралась на славу. С нетерпением ожидаю продолжения.

Apr. 29th, 2016

mine

the force of the blow

Ни волшебства, ни удивления.
Как прямая черта. Без ритма. Без пульса. Без припадков шкалы Рихтера.
Наверное, ничто. Ни грустно, ни жалко – все равно.
Я вновь сдержу удар. Не почувствую, но запомню по шрамам.
Возможно, никого и нет. Самостоятельность, одиночество, единственность.
Хочется скрыться, но куда уж сильнее? Хочется не быть. Не так, когда тебя пронзает луч всепоглощающего счастья, и только смерть может зафиксировать этот момент, а так, чтобы ничего, вообще без воспоминаний и проникновения в чужие жизни. Там ведь столько попорчено. На одного спасенного приходится один искалеченный. Ужасный счет, на самом деле. Беспомощность или неспособность.
Я не умею, чтобы стало лучше. Не получается.

Aug. 17th, 2015

nice

being infected

влюбляться осенью. как же это правильно.

без летнего жара, когда любовью маскируется ангина или тепловой удар. без телесной открытости и развязности в одежде, когда только лямки через ключицы, обнаженные плечи, босоножье. ярко и легковерно. без обязательств и почти без времени, урывками, глотками, сбитым ритмом. глупо, смешно – как в детском мультике.

осенью невозможно спутать подлинные чувства и эффектные выпады.

и пусть получится медленнее и мучительнее, но оттого честнее и законнее. долговечнее, жестче. можно быть собой, пряча в многослойности одежды, под зонтиком, за закрытым окном автомобиля торчащие во все стороны лохмотья взорванной души.

безобидные пустяки, последнее сентиментальное поколение.

мир слишком сложен, чтобы познавать его в одиночестве, говорю я. представляю себя клеткой под микроскопом, которую протыкают иглой. чувствую себя инфицированным. криминальным. куцее блаженство. монополия на тебя.

а однажды весной. как будто не было всех этих восторженно аморальных установок, злодейски утвержденных правил поведения. единственный раз случился демисезонный ворох чувств. и не сразу любовь. по-настоящему никогда не сразу. постепенно, как туман погружает в себя пространство, забеляет, матовит. а потом раз – все на месте, все как было, но до рези в глазах, до прозрения.

любить. странное состояние. самоистребление.

в вечность идти лучше не по одиночке, говорю я. любой счастливый миг – и хочется умереть. чтобы зафиксировать. и бояться неповторения, незановости, бояться, что он последний, заключительный. а дальше либо сгоревший взгляд, либо смелая улыбка. либо выскрести себя подчистую, либо наполнить. и то, и то – положительно ужасно. профилактически.

как ни крути, никто не остался невредим. нечаянное вперемежку с обязательным. и вот снова почти осень. придумано столько рубежей и закладных камней, что постоянно запинаешься. холод кристаллизует воспоминания, дождь сглаживает эмоции, будто детский рисунок тонет в луже, и краски размываются. уже отменено, что любовь может быть только когда черные шнурованные ботинки, высоко поднятый воротник пальто, черная сигарета в руках, ветер в волосах, серые тучи. фантазии, интерьер для кошмара. уже другая подлинность.

это оч скучно, но я люблю тебя.

Aug. 1st, 2015

4u

third approximation

Глава 6. черноweek.

Клэр опаздывала. Из-за этого Ксюша с раздражением стучала трубочкой по стакану с Текилой Санрайз – вместе с Клэр должны были появиться таблетки. Мы сидели в «Тропике», а в «Тропике» никогда не умели смешивать коктейли. Вот и в этот раз бармен набухал топинга, который медленно отравлял ксюшин напиток. Выродок. Николя тягуче расплавлял свое сознание в водке. Я попросил смешать Campari, Martini Rosso и вишневый сок, но официант обладал именной той степенью идиотизма, которая не позволяла ему принимать у посетителей странные заказы. В меню все это было, однако его мозг не способен был совместить разные позиции в одном бокале. Пришлось заказывать по отдельности, потребовав дополнительно принести лед и пустой стакан.
- Как он танцует, - вдруг сказала Ксюша.
- Кто? – спросил Николя и обернулся к танцполу, где синхронно тряслась малочисленная компания.
- Вон тот, в белой рубашке, - уточнила Ксюша, хотя и так было понятно, о ком она говорит. Млдчек танцевал так, как будто его родила сама Музыка, он был ритмом, каждой нотой, каждым отмиранием звука. Вокруг него неуклюже двигались выкидыши – словно нелепые куклы, размахивающие тряпичными руками и ногами, когда их безжалостно терзают девочки с врожденной предрасположенностью к жестокости.
- Это же Антон, - Николя еще пару секунд посмотрел в центр зала, а потом обернулся к нам. – Да, хорошо танцует.
- По-английски, - молодость Кирилла позволяла ему быть безудержно уверенным во всем.
- По-гейски, - припечатала Ксюша.
Антон был из совершенно другой тусовки, он работал в какой-то газете, учился на филологическом, где его боготворили: отличник, стипендиат, лауреат, а еще спортсмен, красавец, танцор - он был сплошным примером и одновременно отрицанием повседневной уродливости жизни. Он был концентрированной классикой совершенства, стандартизированной правильностью, даже правдивостью – и эта приторность интуитивно вызывала рвоту и отторжение. Возможно, есть такое психическое расстройство – непримиримая ненависть к чрезмерной красоте, именно ею мы с Ксюшей страдали, с упоением, примирительно, лелея это глубинное чувство. При виде Антона нам самопроизвольно хотелось убивать грустных домашних питомцев и поджигать автобусы с милыми белокурыми старушками в ситцевых платочках.

[после окончания вуза Антон уедет в Москву, где устроится консультантом в фешн-компанию, а затем начнет давать мастер-классы по всей России, обучая домохозяек стилю, красоте и моде – то есть тому, что для женщины никогда не будет постижимым]

Клэр появилась неожиданно, плюхнувшись на диванчик рядом с Ксюшей, и загадочно улыбнулась. Уже несколько месяцев они тренировались передавать таблетки через поцелуй. Вначале использовали круглые фишки из российской адаптации «Монополии» - «Менеджера», но после того, как пару раз проглотили пластмассовые кругляши, перешли на витамины. С витаминами тоже не повезло – драже также случайно проглатывались, отчего и у Клэр, и у Ксюши тело покрылись сыпью. Эксперименты продолжились с глюконатом кальция, и после месяца упражнений оральная контрабанда наркоты стала выглядеть, как почти естественный французский поцелуй. А то, что сосутся две девушки, мало кого смущало – страна еще не очухалась от неловкости первого альбома «Тату».
Клэр показала язык – на нем лежали три таблетки. Потом был поцелуй с Ксюшей, потом – со мной. Николя засмеялся. Кирилл выдавливал из себя безразличие, тщась скрыть зависть и желание.

[через шесть лет Кирилл погибнет в автокатастрофе. к этому моменту он успеет жениться и развестись, оставив ребенка жене, из-за чего начнет пить, но сумеет справиться с депрессией. скорость станет его главным непреодолимым барьером]

После третьего коктейля, смешанного с таблетками, даже официант улыбался мне улыбкой десятка джоконд, а христианский распорядок дня был окончательно похерен. Как-никак это был мой день рождения.
- Алкоголь – наш чудо-йогурт, - произнесла Клэр одну из своих коронных фраз и снова заказала мартини.
- А вы представляете, что будет с нами через десять лет? – меня потянуло на легкое философствование.
- Это не имеет значения, - ответила Ксюша. – Мы просто будем.
Я и мой идеальный бред неожиданно совпали.

[Николя переберется в Москву, где вырастет до коммерческого директора крупной ретейл-компании. реклама и бесконечные заказы сначала будут таскать Клэр по всей стране, после чего отпустят на свободу. она купит квартиру-студию в Петербурге и ни за что не успокоится, став окончательно взрослой, ведь, как известно, взрослость – это награда для тех, у кого было поганое детство. Ксюша уедет за границу, где родит девочку]

2006, 2015

Sep. 15th, 2014

rest

и story я

Где-то примерно в 20 лет я понял, что просто так ничего не бывает, взял этот постулат на вооружение и стал доставать всех вокруг, сразу же ввинчивая его на чью-либо отмашку «просто так». Со временем эта основа стала застраиваться наблюдениями, заимствованными мыслями, авторитетными заявлениями, сложными философскими конструкциями и прочими мозговыми отрыжками или мимолетно подхваченными, почти фастфудными эмпиреями. Насобирав кучу этого хлама и возведя страшно уродливый замок концептуальных взаимосвязей, я не смог удержать все в равновесии. И моя система рухнула. Наверное, так и должно было быть.

Я увлекся историей с самого первого урока. Сначала, конечно, это были сказки, потом интересные зарисовки, потом появился смысл. В классе восьмом я победил на городской олимпиаде, что в дальнейшем и предопределило, как и чему я буду учиться после школы. Мне нравилась история, больше зарубежка, чем отечественная, которую и так всегда под боком - лежит камнями в мостовой, стоит старыми зданиями с трещинами и памятными досками, как надгробными табличками, разложена вещами по музеям и фондам и реанимируется каждый раз во время патриотического праздника. Так вот, я провел на историческом факультете пять великолепных лет, в качестве дипломного проекта изучая зарождение профсоюзов в США в конце XIX – начале XX веков, переводя тексты из электронного архива Библиотеки конгресса и обнаруживая и объясняя влияние масонских организаций и английских тред-юнионов на рабочее движение Америки.

Перед госами у нас была начитка – преподаватели скукожили всю историю человечества в две продолжительные лекции. И вот тогда у меня случилось откровение: я сидел перед доской, где знаток Средневековья нарисовала довольно простой алгоритм трансформации одного общества в другое. Конечно, можно использовать иные подходы: например, объяснять все сменой строев, как люили это делать советские ученые, а можно запутать все системами, добавить щепотку культуры, кусочки науки, две палочки генетики, высушенную лапку религии, полстакана географических открытий и получить наисложнейшее объяснение мира. Самое главное тут – мое космическое озарение, когда я понял, что все развивается по одному сценарию. Какой бы регион мы бы ни брали, все происходит по одной схеме, имеющей незначительные и непринципиальные отличия, а начало и продолжительность могут не совпадать по времени, хотя все имеет единый итог. Вот так в 23 года у меня появилась новая концепция, которая объясняет для меня все, что мне нужно.

Я не знаю, что будет в конце и кому нужен результат. Я допускаю, что эта движущая все Сила может оказаться божественной, или быть выше богов, или быть плодом коллективных ожиданий людей.

А потом были выведены правила:
- ходом Истории что-то управляет
- у Истории есть цель и она положительная
- вариативность Истории возможна на самом низшем уровне - человеческом
- человек так же способен изменить глобальный ход Истории, как птица - небо
- у людей есть предназначение
- не у всех людей есть предназначение.

Размышляя о природе людей, я выходил на линейность. И тут все оказывается просто. Допустим, есть некая глобальная цель, которую нужно достичь, не обращая внимание на время и инструменты. Это почти бесконечная многоходовка, куда вовлечены не прости люди, а целые народы и даже цивилизации.

У человека есть предназначение и он может выполнить задание в 20 лет, в 30, в 98 – История подождет. Но человек идет к своему результату, принимая одни решения и не принимая других, выбирая что-то одно и не выбирая другое. И в каждой точке его выбора путь разветвляется, создаются миллиарды возможных будущих, которые могут снова сходиться, пересекаться, но в итоге все равно вливаются в генеральный поток, в один большой луч. И человек с его свободной волей и правом выбора мечется по этой карте предстоящего, как электропоезд по запутанной схеме метро, и когда-нибудь выполняет то, что от него требовалось. Дело сделано – История получила, что хотела.

В моей версии предназначения некоторым людям не просто не назначаются, а могут и отбираться и переназначаться. Например, мальчика, который в 48 должен будет обуздать гравитацию, неожиданно насмерть сбивает машина. Задание-то остается в силе – надо придумать, как управлять гравитацией, и эта обязанность перекладывается на другого.

В этой конструкции много провиденциализма и немного каббализма, она совсем отрицает постулат, что историю творят люди, она вольно трактует понятие «судьба» и даже местами наивна. Но она дает мне возможность домысливать множество идей и придумывать новые, вспомогательные теории. Чего только стоит концепция миллиардов будущих (а отсюда прямой путь к параллельным мирам, возникающим при каждом мгновении). Или та же теория паука.

Jul. 1st, 2014

think

Strange – это я (тенденции последних лет)

[печатная версия]

Городская философия
«Привет, меня зовут кИрил V. Мне 20 лет. Я родился в Сыктывкаре, здесь же живу до сих пор… Дальше можно и не продолжать – есть что-то обидное в однозначных анкетных формулировках. Это как с одеждой: 95% viscose, 5% lycra, стирать при температуре не выше 40 С, гладить вывернув наизнанку, made in GB. Почему-то так повелось, что у каждого есть своего рода бирка, которую он всю жизнь старается от себя отодрать, забыть напрочь. Но все равно остается в нас то изначальное свойство то ли души, то ли характера, по которому легко можно составить четкое представление о России провинциальных городков…» Мысли лезут сами по себе, когда их даже не ждешь: в долгом автобусе, в очереди за промышленным чаем, во время разговора со свихнувшейся гардеробщицей. Половина выдумок теряется, другая – заносится в блокнот, который был специально куплен для этих целей в «Детском мире» за 5.50 еще в прошлом тысячелетии. Своего рода гордость. Или нарциссизм. Или тщеславие. Дополнительная возможность придать себе значимость. Меня учили быть таким с детства.

Постмодерн
Классическое искусство в очередной раз было поставлено на колени в неудобную позу. Потом его отымели по всем канонам целительной китайской медицины. Теперь ценится только то, что выходит за границы - за границы воображения не только созерцателя, но и того, кто это все придумал. Картины находят продолжение на стенках и в тех уголках сознания, которыми человек никогда не пользовался. Музыка погрязла в экспериментах – иногда отчетливо слышны звуки, как писающий мальчик раздирает пасть какающей девочке. Литература стала напоминать лондонский справочник городских телефонов 1968 года (под ред. М. Тэтчер) за вычетом страниц 139 и 721. Философия стала издеваться сама над собой. Наука теперь не может захлопнуть рот от удивления, как ей удалось за последние 50 лет наделать столько шума, столько всего открыть, создать, обосновать и внедрить, но в конце концов вернуться к социал-дарвинизму и тик-так-маятнику. Кино же переплюнуло всех – никто еще так не изощрялся, как режиссеры: вид спереди, вид сзади, вид сбоку, вид изнутри и вовнутрь. Видишь предмет; видишь, как видит предмет главный герой; видишь, как предмет видит героя, а рядом стоит слепой и видит всех нас троих и рассказывает мертвой корове, что мы видим, как мы видим и что по этому поводу думаем. В итоге половина из нас после фильма оказывается беременными, а режиссер в это время снимает нас скрытой камерой. Постмодерн так до сих пор никому непонятен, но все доказывают обратное. Спорят, отвергают, подтверждают, устраивают дискуссии и околонаучные симпозиумы. В итоге все равно половина окажется беременной.

Мода и стиль
Я покупаю футболку за 20 евро и иду на дискотеку. Там вижу млдчека, который танцует в точно такой же футболке. Мне неприятно, ему – неловко. Вместе уходим. Идиоты – один из нас мог бы точно остаться. Иногда смотрю, как андрогинные загорелые парни дефилируют в здоровских брюках и красивых рубашках. Хочу тоже. Чем я не Милан, не Париж, чем я не бутик навороченного стильного тряпья?! Извращаюсь с собственной одеждой, чтобы выглядеть неодинаково. Покупаю вещи, которые боюсь надеть, потому что боюсь получить по морде, потому что боюсь остаться с покалеченным лицом. У меня нет белых сорочек, галстуков, пиджаков и костюмов, нет черных ботинок и кожаных курток – я так давно от этого отвык (кое-чего не имел вообще), что не понимаю порой, почему наш город прется по таким штукам. Как обычно, ценится все необычное и все неестественное: я – чистый пластик.

далее...Collapse )

Apr. 29th, 2014

4u

first approximation

То лето было очень жарким, настолько солнцеохотливым, что к 12 июня, когда официально начался пляжный сезон, я успел так сильно загореть, что след от пощечины, которую влепила мне надменная еврейка, моментально растворился в моей смуглости, как полграмма планктона в чреве прожорливого кита. К началу лета закончились все отношения – я тогда соблюдал режим: осенью слегка влюблялся, зимой упивался чувствами, а весной расставался, чтобы устроить себе своего рода отпуск. Это не было катарсисом, душевным переломом, преодолением или подобным божественным перерождением – я сильно никогда не переживал. Это была обычная ментальная линька – я вырастал из отношений, как из потрепанной кожи, и без сожаления выбрасывал лохмотья. Мне всегда нравилось быть в начале лета одному.

К июлю скука уже изъедала меня беспощадно, и я возвращался в общество. Это самое общество напоминало банду искусно подобранных персонажей: что ни личность – то драма, что ни характер – то клиника,  что ни история – то сюжет контркультурного рассказа.

У каждого были свои придуманные имена. Меня звали Кирил V. с ударением на первую «и». Я уже и не помню, как родилось это прозвище, какой смысл я в нем прятал, но это была самая беспощадная и самая отвратительная моя реинкарнация.

Тошнутик. Она же Слоник. Она была сильна в алгебре и физике и мечтала стать бухгалтером. Но недалекого ума родители все детство заставляли ее посещать школу танцев и самодеятельный театр, где ставили откровенную похабщину – что-то блевотно народное с косынками и юбками в пол. На их представлениях хотелось вспороть кишки режиссеру, вусмерть кудрявой климатеричке. Тошнутик плохо видела – именно она позднее превратилась в придуманный мной образ близорукого идиота-меланхолика, и рассказ этот опубликовали в «Птюче». У нее были очки с толстыми линзами, они до неузнаваемости меняли ее лицо: оно становилось брезгливым, беспомощным, старым, как у трижды доктора наук. Окуляры увеличивали ее глаза – мне иногда казалось, что оттуда идет свет, как от фар, и отбрасывает на стену историю ее несчастья. Диафильм несуразности. Но она была умна, ненавидела старшую сестру, которая писала стихи про насекомых, и жестоко всех поддевала.

Дрянь умела одеваться так, что на нее оборачивались даже женщины. То ли из зависти, то ли от желания скопировать ее вещи, ее тело, ее жизнь. Дрянь нагло предъявляла себя реальности, как взрыв сверхновой - Вселенной: смотри-ка, а вот и я! Именно она придумала игру «Бракоразвод», в которую я потом несколько раз играл с Ксюшей в третьем приближении. В 19 она сделала аборт, и с тех пор с упоением мстила мужчинам, обращая против них их же похоть. Начитавшись то ли Уэльбека, то ли Рю Мураками, она придумала такой способ: в некую емкость, что-то вроде пластикового стакана без дна, вставляются лезвия, а потом это устройство запихивается во влагалище. Кровь, ужас, беспомощность мужчины, сломанная жизнь. По-моему, это так и осталось фантазией Дряни.

Рокси (возможно, Фокси) была подругой Дряни и несостоявшейся лесбиянкой. Она любила женщин, но боялась их, в 21 была девственницей и оттого много пила. Однажды на практику она устроилась в милицию, и ее выставили регулировщиком на пересечении Орджоникидзе и Карла Маркса. Каждый день мы ходили смотреть на ее представления, мы часами наслаждались пронзительным свистом и любовались взлетами ее рук с жезлом и разлетающейся во время поворотов косой. Это был лучший регулировщик всех времен и народов, город понес невосполнимую потерю. В большой сумке, куда по традиции может поместиться два расчленных младенца, она носила бутылку шампанского. Мы нередко пили его у здания филармонии – там справа было отличное место для посиделок.

Вторая попытка суицида у И. случилась из-за Земляники, и никто достоверно не знал, кто такая или кто такой эта/этот Земляника. О неудавшемся самоубийстве И. признался, когда его случайно увидела Тошнутик, которая пришла к маме в республиканскую больницу. Большой красный круг на шее не оставлял никаких сомнений. Через какое-то время мы выкрали И. из центра содержания неуравновешенных личностей (я думаю, официальное название у этого места было поблагозвучнее, в этом здании на Катаева теперь детский сад, и аура всех суицидников витает среди детских горшков и стаканов с кипяченым молоком). И. был классическим пьеро с неоформившимися задатками городского святого: неудачи преследовали его, как сифилис бомжей. В периоды психологического отходняка он был отличным млдчеком, переводная литература говорит про таких – душа компании.

Конечно, роль героя-любовника в банде играл приходящая звезда Autofriend. Дрянь познакомилась с ним по переписке в газете «Все для Вас», но отчего-то не захотела с ним трахаться. Он появлялся редко, но его выход всегда был отрепетировано красивым и преступно великолепным. Он снабжал нас рассказами про свои похождения и давал деньги на выпивку – его родители имели каких-то родственников в Германии и поднялись на первой рыночной волне, купив несколько лесопилок. Автофренд был смазливым, как молодой Ди Каприо в «Полном затмении», и таким же распутным. Он учился на юриста и впоследствии стал видным прокурором в каком-то южном городе. Несмотря на расхлябанное поведение, Автофренд был оч начитанным и мог запросто задвинуть теорию, объясняющую, почему Эриксон в «Амнезиаскопе» поделил Лос-Анджелес на несколько часовых поясов. Мы много спорили по этому поводу и однажды чуть не подрались.

В то время было много свободы. Мы, родившиеся еще при Брежневе, стали последними представителями прошлого поколения. Мы ходили в школу в форме, мы были последними, кого приняли в пионеры, наши миры распадались вместе с СССР, мы освобождались от всего прошлого вместе с новой страной, мы учились жить по новым правилам, мы придумывали эти правила, чтобы остановить энтропию, мы подчинили себе магию хаоса. И когда наступил апогей, мы успели всласть насладиться нашей бесшабашной свободой. Переход к двухтысячным окатил нас свежей сильногазированной волной вседозволенности, но мы выдержали, пережив закрытые вечеринки, где пропагандировался и приветствовался незащищенный секс, приводы в милицию за аморальное поведение в общественных местах, скандалы с родителями, вовремя не закрытые сессии, увлечение выпивкой и легкими наркотиками, тягостные ожидания вердикта врачей, разборки с быдлом, нескончаемое отсутствие денег.

Граница проходит по 1986 году. Родившиеся позже – это новое поколение. В начале двухтысячных они не представляли никакой угрозы, им было всего лишь по 14. Но когда им исполнилось 20, они захватили город, а потом и время. Как и запрограммировано, авангарду нового поколения, покусившегося на остатки нашей свободы, не повезло: им предстоит довольствоваться все большей регламентацией жизни и учиться лавировать во все большем числе запретов. Мы были безапелляционно счастливы, а они становятся технологично неинтересны.

Кирил V. исчез в январе 2004 года, написав «Тенденции». Наступило время новых персонажей.

Aug. 8th, 2013

war

неЛюбовь

Сначала я ее и не узнал. А потом… корявая родинка возле левого глаза, неправильная помада, вечная ошибка самоуверенных женщин, толстые руки, шея с кольцами-складками, прокуренное «привет». И повалило, как из треснутого отхожего горшка, - Люба, журналы, неошкуренные табуретки, водка, люди-призраки, стихи, ночь.

Я уже и не помню, как очутился в той компании. Совершенно не мои люди – они всегда были не вовремя, не к месту, не взаправду что ли. Я провел с ними пару месяцев и расстался, так и не определив для себя, что и зачем это было. Приятно, конечно, придумать, что тогда родился еще один вариант моей несбыточной будущности, но скорее это был непреднамеренный аборт реальности, и ребенка случайности смыло потоком новых людей и событий. Я сейчас не помню ни имен, ни образов, ни действий. Настоящая тщетность, провал, забвение, если не напрягать память.

В тот вечер я приехал по первому же зову, уговаривать даже не пришлось. Тогда и не думалось сильно – все было предельно легко и без обязательств. Помню, когда меня встретили внизу, открыв входную дверь в богато отремонтированный подъезд, кто-то протянул руки к моему лицу, снял очки и протянул их же мне. «Так лучше», - услышал я, понимая, что делают комплимент моему лицу, сразу же ставшим прищуренно гнусавым. В близорукости есть свои плюсы, но в полумраке плохо видеть – странное наказание.

Это была хорошая квартира: просторная, со множеством комнат и всякими безделушками, рассыпанными по неожиданным местам, как раздавленные овощи на продовольственном рынке. В начале 2000-х это считалось еще модным – покорять пространство собственного жилища материальными ценностями самого дешевого происхождения. Но вот что меня заворожило – так это огромный стеллаж под потолок, сплошь уставленный журналами «Ом» и «Птюч». Я стоял перед этим богатством и пялился на корешки, как Незнайка на Луну. «Вот бы все это перечитать», - мечталось мне, а у самого дома лежало только пять украденных «Птючей» и столько же сворованных у ex «Омов». В одном из них был мой единственный напечатанный рассказ.

Меня отвели через тысяч комнат на кухню. По пути нам встретилась спящая собака, занимающаяся сексом парочка и сидящий рядом с ними парень, который змеиным шепотом просился присоединиться, но девушка его игриво отталкивала, курящая группка темных личностей, лампа с плавающими внутри нее жирными пузырями ядовито розового цвета, туалет, где мигал свет. Возможно, там был второй этаж, но на небеса я в тот день не попал. Хозяев дома не было – уехали в Сочи, как оказалось.

Кухня была необычно большой – там можно было кругами кататься на велике. Но в то же время какой-то простодушной, как сдоба, и очень уютной, несмотря на отталкивающие размеры. Там стояли неокрашенные и неошкуренные табуретки, которые исполосовали мне все руки, так как я имел привычку сидеть, подсунув ладони под жопу. На одном табурете возвышалась Люба. Меня представили, я был намеренно молод и продуманно наивен. С близорукой улыбкой – очки все же держали меня в рамках. На столе была водка.

Люба имела неоконченное филологическое образование и весьма этим гордилась. Не то, что была неподтвержденно умна, а что оставила учебу, поняв, что чтение книг не может быть профессией, максимум – хобби. Она работала помощником воспитателя в детском садике и, как человек увлеченный, откровенно и с энтузиазмом ненавидела детей. Узнав, что я учусь на гуманитарном, слегка начитан и сам пишу какие-то вещи, решила покорить меня своей поэзией. Водка была лучше.

Больше с того вечера я ничего не помню.

Позже мне рассказывали, что Люба – известная личность, кто-то даже называл ее мамочкой. Я пару раз пересекался с ее «воспитанницами» - ничего выдающегося. Видел и саму Любу – во время незабываемой вечеринки в детском саду.

Мне интересны эти персонажные возвращения. Вот видел человека пару раз, зачем-то мы узнались друг другом, а потом десять лет ничего, пустота, обособленность, разность, и в какой-то миг бац - снова стыковка. Зачем? Меня это так увлекает – рассуждать об этой преднамеренности провидения, хотя на самом деле это может оказаться обычной, математически объяснимой случайностью.

Я уже доставал кошелек, когда кассирша сказала «Привет». Мне передернуло. Я был без очков – все также близорук, как весь тот давнишний вечер, от которого я был освобожден после умертвления большинства воспоминаний. «Здравствуй», - сказал я Любе и ушел, забрав кусок слабосоленой форели за 279 рублей. Да ну ее нафиг.

Previous 10